...Ему нравится эта невольная анестезия: под ней яркие эмоции угасают, точно покрытые коркой льда, решения принимаются проще, а сны - практически не снятся: Ксавье видит отблески теней на стене в пещере, но выход - в сумраке и тупике, и сноходские сирены больше не зовут его с собой.
Он рисует больше, и чаще - натуралистические этюды. Даже Бьянке рисует портрет, и в тот момент ему примерно все равно на все ее попытки флиртовать. Он замечает их, но чувствует себя - отгороженным от всех, бесконечно далеко. И в этом - ему хорошо.

Мгла накрывает примерно на третьи сутки. Он не слышит сирен: его Сайлент Хилл повадился входить без предупреждения и спроса, только по ту сторону закрытых век его ждут когти, и всполохи огня, и леденящий душу вой, и чьи-то крики, и боль, и боль, и боль. Он просыпается с ней и засыпает, и в конечном счете - боится засыпать. Держится на чистом упрямстве, сбегает от соседских любопытных глаз и непрошенной заботы; забывается в нарисованном пожаре, в мешанине призрачных посланий. Пробует поспать в старой теплице, но сны минуют любые замки и утаскивают его в персональный ад: Ксавье кажется, что он проскребает ногтями на столе бороздки, пытаясь не упасть в эту зубастую тьму.
Но когда он повторно приходит к Кинботт, они говорят все о тех же эмоциях и проблемах с отцом, и Ксавье очень мило улыбается и уводит диалог в сторону будущего и жизненных выборов. Это важнее, в конце концов, того, что снится ему. Подумаешь, разовый кошмар, честно слово, с кем не бывает, и вовсе не пытается с ним некая архетипическая Тень поговорить, это все домыслы, право слово.
Но на выходе из чужого кабинета, здания, он задумчиво переступает с ноги на ногу и открывает карту на смартфоне, бездумно забивая поиск по городку. Мысль о легком снотворном все сильнее пускает свои корни в его измученном, разорванном на части сознании.
Это вредно, говорят, для сноходцев, только если не пытаться намеренно войти в транс, зайти глубже, увидеть дольше, ему же - Зелья без сновидений бы - просто поспать.
Но вместо аптечной он толкает дверь в то же самое кафе и окидывает взглядом барную стойку. Галпин, кажется, тут поселился.
Он усмехается сам себе и, встряхнув головой и выждав очередь, просит латте. Ореховый, конечно. На вынос.

И это становится почти традицией. Он приходит раз в неделю, чаще отвечает с собой, чем навынос; спит спокойно пару ночей, а потом - терпит, отчего-то терпит, невольно обводя в календаре среды в красный круг.
Что-то ломается в нем где-то полтора месяца спустя. Аякс зовет его с компанией прогуляться, он согласно  кивает: в Неверморе становится все сложнее, и не объяснить же это им, и себе признать-то тяжело. Они, кажется. идут на какой-то фильм, а потом заваливаются во все то же самое кафе. И Ксавье впервые обнаруживает, что латте у Селены совершенно другой, и анестезии после него - нет. Дело ли в чужих гипнотизирующих пальцах, или в содержании горячего напитка, только его едва хватает выдавить из себя благодарную улыбку и отчего-то мысленно зачеркнуть пятницы в календаре.
И в следующий раз вместо привычного "с собой" он сбивает заезженные алгоритм немного неуверенным, словно бы неверящим, что действительно просит это в здравом уме и трезвой памяти, "Здесь".

Утром Коганехико и Широганехико принесли в его комнату тёмно-синюю накидку с алыми шнурами, таким же алым подкладом, скрывавшимся за строгостью верхнего слоя, и золотом вышивки по краю. Разглаживая складки, они, перебивая друг друга, рассказывали, как проходила омиай Кайена, надевавшего её в последний раз, как позже он безумно влюбился в свою жену, хотя первые два месяца они даже не разговаривали. Уснуть Ичиго сегодня так и не удалось, однако, рассматривая вышивку, он почувствовал, что наконец смог освободиться от навязчивых мыслей. Он был не первым в такой ситуации, не он будет последним. Осталась лишь уверенность: никто и ничто не сможет заставить его, последнее слово всё ещё остаётся за ним.
[indent]

Куросаки пришёл в поместье Кьёраку чтобы сказать «нет». Чётко, ясно и окончательно. Чтобы разорвать эту абсурдную цепь обязательств, надетую на него без спроса.
А потом он увидел её. И всё его железное намерение треснуло по швам, как пересохшая глина.

Она сидела, собранная в идеальный, хрупкий бутон из шёлка, золота и отточенных манер. Рыжие волосы, такие же, как у него — единственное, что говорило о возможном родстве душ, — были убраны, укрощены. Но он видел не это. Он видел напряжение в линии её плеч, и мысль об отказе вдруг показалась не освобождением, а актом глупого, детского вандализма перед чем-то, что было намного древнее него. Он прошёл через открытые слугами сёдзи, поклонился и сел на дзабутон, положив меч рядом: Зангецу глухо звякнул под слоями обернувшей его ленты.

— Здравствуй… Можно просто Ичиго. — если бы Тацки увидела его сейчас, она умерла бы со смеху. Он, принимавший шоколад на день святого Валентина с вежливым безразличием короля, щедро делясь им потом с менее удачливым Кейго; он никогда не испытывавший недостатка в словах, сейчас не знал, что сказать. И дело было не в том, что Гандзю оказался прав, он — неотёсанная деревенщина. Он просто наконец-то понял. Понял все те дурацкие, пафосные истории отца о дне, когда тот встретил маму. Это была не любовь с первого взгляда. Это было знание, предчувствие. Тихое и неумолимое. Предчувствие, что эта девушка, сейчас такая далёкая и чужая, однажды может стать твоим самым близким солнцем. Если, конечно, даст тебе шанс.

— Я так и не успел поблагодарить твоего отца за помощь на Соукиоку. Справился бы в любом случае, но всё равно спасибо и ему, и капитану Укитаке. — конечно, это даже по его меркам очень самоуверенно, однако сейчас казалась настоящей правдой: это был первый день после достижения банкая, перехода на новый уровень. Сила хлестала через край, ему казалось, что он мог всё, эйфория стирала границы, и пределов не существовало, несмотря на очень слабый контроль. Он уложил троих лейтенантов раньше, чем понял, что делает. Победить Главнокомандующего не ощущалось невыполнимой задачей. И воспоминание об этой, переполнявшей его силе, стало таким необходимым сейчас катализатором.

— К чёрту всё, — шумно выдохнув, Куросаки тряхнул головой, и подтащил дзабутон ближе. — Я не знаю, как у вас принято, не знаю, чего ты от меня ожидаешь и как правильно, но не вижу смысла ни в официозе, ни в том, чтобы разговаривать через всю комнату. Тем более со своей невестой. — слово повисло между ними странным ощущением недосказанности, но едва ли это уже могло смутить Куросаки, который не привык сомневаться. Он, как обычно, бросал вызов всему миру. И мир мог подавиться своими возражениями, если они у него были.

— Меня зовут Ичиго. Я терпеть не могу, оякодон, потому что отец готовил его всё моё детство, пока его не выгнали с кухни... Я дерусь лучше, чем учусь, а учусь лучше, чем многие думают. У меня есть две младшие сёстры: Карин и Юзу, а отец оказался бывшим капитаном десятого отряда и членом клана Шиба, хотя я всегда считал его только хорошим врачом и отцом, который слишком часто ведёт себя несерьёзно… У меня есть друзья: Чад, Исида и Орихиме, которые не отпустили меня одного и помогли спасти Рукию от казни, к которой её приговорили из-за того, что она передала мне свои силы, помогая защитить семью. Это всё, чего я хотел, пока не узнал, что тут у меня тоже есть семья. И есть… есть ты… Честно говоря, в том мире, где жил я, эта помолвка - пережиток прошлого. Но я не хочу тебя обижать. Так что давай просто поговорим. Как два нормальных человека, — Куросаки сделал паузу, поднял глаза от своих рук, где только сейчас заметил мозоли от меча, россыпь мелких ссадин и синяков, а затем посмотрел на Рейко, отмечая не только то, что она была красива, но и формальность всего, что он видел. Это его совершенно не устраивало. Тридцать градусов... Чёрт, да он в жизни никогда так ровно не наклонялся, сколько бы учителя ни бились над его воспитанием. Его собственный кивок был резким, коротким, больше похожим на выпад. Таким же прямым, лишённым осторожности, был и взгляд.
Воздух между ними наэлектризовался, сладкая затхлость церемонии уступала место чему-то острому, свежему и настоящему.

— А теперь твоя очередь. Выбрось из головы всё, что ты обо мне слышала. Забудь про помолвку, про долг, про эту комнату. Скажи мне то, что сказала бы человеку, который решил с тобой познакомиться. Что мне стоит знать о тебе? Что ты обо всём этом думаешь?

NUMB ( LINKIN PARK )
all the king's men ( the rigs )

И без того умирающий и раздираемый политическими дрязгами мир Aen Elle, который теперь был Цири ненавистен, начинает дрожать и глухо стонать от разрывающей его боли, когда камни в фундаменте строений начинают сжиматься, словно под давлением какой-то незримой силы, а в воздухе начинает пахнуть точно также, как перед приближающейся грозой, чувствуя, как где-то внутри него произошел всплеск такой неконтролируемой силы, что небосвод начинает трескаться. Рев маленького львенка из некогда сгоревшей Цинтры больше не похож на жалобный скулеж котенка, который все никак не может выбраться из под обломков своего разрушенного дома. Так рычит та самая львица, что не будет подчиняться всем тем, кто вновь попытался усадить ее на цепь. Порою в чужих умах эта девушка была обречена на вечный плен, но только вот не так уж и просто заставить львицу быть домашней и ласковой, особенно, если ты пытаешься ее шантажировать, ставишь условия, а в конечном итоге лишь вызываешь одно единственное желание — разорвать тебе глотку.

Цирилла вырывается из мира эльфов вопреки всем их стараниям удержать ее здесь. Она позволяет единорогу Иуарракваксу, что уже когда-то стал для нее путеводной звездой и верным спутником, пускай и на время, привести ее к той самой двери, которую затем она взламывает голыми руками, не пытаясь подобрать к ней ключ, а попросту расплавив замок всей той силой, которая была так желанна миру Aen Elle, но которую они никогда не получат из-за своей надменности и гордыни. Они думали, что посадили Ласточку в золотую клетку, веря, что тем самым смогут контролировать ее, но не учли того, что у Ласточки за полыми птичьими ребрами бьется львиное сердце, а она не испугается переломать себе крылья на пути к желанной свободе, оставить кровавый след и сорваться в бездну переломанной, но только лишь бы не быть здесь.

[indent] Неизвестный мир.
            Она не выбирала направление.
            Ей просто хотелось убежать.
                                                                                                                              Вспышка.
Цири грубо выбрасывает из очередного созданного ей же портала прямо в какой-то лес. Она с глухим ударом падает на землю, ударяется о торчащие из земли корни своим тощим и костлявым телом, что тут же заставляет девушку глухо застонать от боли и выгнуться, лихорадочно хватая ртом воздух. Но если  Цири еще хоть как-то привыкла к физической боли, так как ее было слишком много в ее жизни, то вот та самая боль, что таилась в ее сердце, была в тысячу раз больнее. Она пытается подняться, но вновь падает, так как ноги предательски путаются в этом дурацком платье, в которое ее одели в прошлый раз, а где-то на грани подсознания проскальзывает мысль о том, что это платье ей принес Авалак'х. Ткань была красивой и дорогой, а вышивка явно была ручной, если и вовсе не с примесью магии, но сейчас же все это роскошество напоминало собой лишь какие-то лохмотья, которые были изодраны ветками, а еще испачканы в грязи и траве.  Девушка запускает руки в волосы, чтобы в остервенении взъерошить их, уничтожить и распотрошить созданную на голове прическу и позволить локонам упасть ей на обнаженные плечи, что сейчас были покрыты ссадинами после удара.  Боль. Со второй попытки Цири все-таки удается встать. Она сбрасывает со своих ног дурацкие туфли, в которых и без того болели ноги, отшвыривая их от себя с неприкрытой злобой и нервозностью, а затем вздрагивает, когда ее стопы касаются прохладной травы под ее ногами. Мокро. Холодно. Прикосновение леса. Облегчение? Едва ли. Девушка делает пару шагов вперед, но затем останавливается, пытается осмотреться, но только вот  те самые эмоции, что до этого помогли ей вырваться из мира Aen Elle, вновь пытаются похоронить ее под своим гнетом, заставляя спотыкаться [ ноги немеют ], тереть глаза, чувствуя, как картинка начинает смазывается и рябит.
                   
                        Агония.
Цири падает на колени и кусает губы, чувствуя, как на языке остается привкус холодного железа. Устала. Как же она устала от всего этого. Где она? Куда ей идти? Вновь одна. Всегда. И Геральт не найдет ее, как это было когда-то в Брокилоне. Он ее не спасет. Да и не должна она искать спасения у ведьмака, тем самым подвергая его опасности. Он не должен нести за нее ответственность. Но как же хотелось... Просто... Выбежать из чащи, пытаясь на бегу выровнять сбившееся дыхание, броситься в объятия и позволить ему увести ее за собой, зная, что Геральту от нее ничего не нужно, и помня, что его грубые и неловкие слова всегда были куда искреннее всего того, что ей говорили на протяжении всей жизни. Но этого не будет. И Цири сама не даст этому произойти.


« Знаешь, Геральт... мне так ужасненько одиноко... »

Она запрокидывает голову, надеясь, что увидит над собой бескрайнее небо, но вместо этого она видит лишь густые кроны деревьев. Словно под куполом. Спрятана. Поймана. С уголков глаз невольно срываются те самые крохотные слезинки, которые Ласточка не позволяла себе показывать перед другими, так как не им видеть ее слезы и муки. Истощение. Гнев. И Старшая Кровь реагирует именно на гнев. Она сдавливает грудь, вызывает приступ асфиксии, опаляя легкие [ Цири беспомощно хватается руками за собственную грудь, словно сейчас тот самый жар, который собрался где-то внутри, расплавит ей ребра и выплеснется наружу ], а после вырывается из легких потерянной принцессы вместе с ее надрывным_болезненным_истошным криком, что пронзает собой тишину вокруг, стараясь достать до самых облаков вместе с ярким столпом света, что окружил бывшую княжну, предварительно повалив деревья, которые скрывали от девушки эти самые облака.

[indent] Буря – это отражение ее эмоций.
[indent] Переломанные и вырванные с корнем деревья – это отражение ее боли.

Эту силу все желают заполучить? Старшая Кровь внутри Цири вскипает, опаляя стенки сосудов, приумножая боль и погружая ее в омут агонии. Она все еще помнит, как когда-то в своей неосторожности и неопытности впервые поглотила огонь. Чувства схожи. Только вот сейчас было куда больнее. Но откуда эта боль? От силы? Не только... Цири не чувствует, как рыдает навзрыд, задыхаясь и давясь слезами, позволяя копившимся внутри нее эмоциям, которые до этого она давила в себе с завидным маниакальным усердием, думая, что так будет легче, наконец-то захлестнуть ее разрушительным потоком. Цири не чувствует своих слез, так как стоит им только скатиться по щеке, как агония, что сейчас бушует вокруг нее, тут же испаряет воду и высушивает не только слезы, но и ее искусанные губы, покрывая их трещинами, а с виду [ или не только] превращая их в обезвоженные. Цирилла осознанно срывает окровавленными руками любые ограничители, которые до этого пыталась выстроить в своей голове, веря, что ей нужен контроль. Не теперь. Всем вокруг нее всегда было так интересно узнать ее предел, что сейчас Цири готова была сама увидеть это. Есть ли он? Есть ли предел у бесконечных предательств? Есть ли предел у той боли, что становится частью ее дыхания?

[indent] Его же появление было ожидаемо.
                                  И это злит еще больше.

В сторону последовавшего за ней Аваллак’ха [ Цири и не думала, что ей удастся от него скрыться, зная, что он уже научился считывать ее следы даже сквозь сияние звезд ], что сейчас осмелился даже протянуть к ней руку [ он все еще верит в то, что она примет его руку? ], поворачивается не просто девчонка, которую все хотели разорвать на части из-за ее кровавого наследия, думая, что смогут подчинить ее себе, а нечто более опасное и злое. И ему не нужны обещания и клятвы. Поздно. Исток. Ген Старшей Крови. Единое. Та самая концентрация силы, которой они боялись и желали. У Цири в глазах лишь белая пелена и ненависть, а иссушенные и искусанные до крови губы кривятся в озлобленной усмешке. Узнавание все-таки прослеживается, а от того Знающего не пытаются разорвать на куски при первой же возможности. Привязанность. Она может ее отрицать, пытаясь вырвать из собственного сердца эту гниль, что отравила ее, но тот факт, что Авалак'ху все еще не переломало позвонки, служит лучшим из доказательств существования подобного чувства. Нужно было держаться на расстоянии. Нужно было сбежать еще раньше. Но она решила ему поверить. И чем все обернулось?

– Помочь? – в ее голосе слышится насмешка. – Когда ты подкладывал меня под короля, ставил условия и ничего не делал, то тоже помогал? – ее губы кривятся в отвращении, когда в своих воспоминаниях Цири вновь видит короля эльфов. Но отвращение ее было вызвано не воспоминанием о короле, что старался быть с ней по-своему деликатным [ Ауберон старался не травмировать ее и без того расколотое на части сознание еще больше, а также и не признаваясь в собственном бессилии ], так как Цири видела в его глазах столько невысказанной печали и вековой усталости, которые, как она думала, ни за что бы не смогла вынести, а отвращение ее было направлено именно на Знающего, который не хотел ее слушать. Разве он помог? Разве дал ей возможность выбора? Этого и не подразумевалось. Она могла вернуться в свой мир только при условии, что подарит им ребенка. Или она сама все себе придумала? Нет. Авалак'х тогда высказался достаточно ясно. Наследие. Кровь. Идеальная селекция.

– А хотя... – Цири резко подходит к эльфу и больно бьет его кулаком в плечо, надеясь, что оставит ему хотя бы болезненный вывих, а это еще и в лучшем случае, так как она хотела выбить ему кость. – Зачем ты пошел за мной?! Чем ты можешь мне помочь?! Сам сделаешь мне ребенка, а потом отдашь его им?! Ведь тогда от меня все отстанут, да? Иначе зачем тебе следовать за мной?! Так сильно боишься потерять Старшую Кровь?! – Цири скалится, чувствуя, как кровь в ее венах начинает буквально закипать, а ее тело едва ли не дымится. Верно... Ему ведь нужно только то, что течет по ее венам.

                                           – Ghoul y badraigh mal an cuach!

Девушка сплевывает Знающему в лицо вместе с непереводимым для нее ругательством, которое услышала когда-то давно, еще и собственную кровь, так как вновь прикусывает губу и задевает зубами уже запекшуюся корку. Многие говорят ей о ее значимости, достают из реки истории какие-то имена, шепчут про пророчества и клятвы, но никогда не смотрят на Цири, как на нечто живое. Кто она? Символ. Оружие. Инструмент. Ласточка - это символ весны и возрождения. Но Цири же не хочет ничего возрождать, а в ее мыслях лишь желание разрушать. Кто вложил в ее голову эти мысли? Все они. Каждый эльф и человек, которых она встречала на своем пути, лишь убеждал ее в том, что в этом мире нечего спасать. Пускай придет тот самый Белый Хлад, что стоял рядом с ее именем в чужих пророческих устах. Пускай он уничтожит мир, который ее не принимает, пускай обратит в ледяные статуи армии, а после весь этот гул из голосов замолчит навсегда.

– Прочь! – крик девушки вызывает всплеск такой силы, что земля вокруг нее начинает дрожать и трескаться, поднимая в воздух столбы песка и грязи, а деревья вокруг вновь стонут от боли, чувствуя, как их переламывает в щепу. Цири не знает этого мира. И ей плевать. Ее лицо обезображено гримасой ярости и боли. Они зовут ее Ласточкой, забывая, что именно так она называет и свой меч. И этим мечом она защищает лишь саму себя. От ярости Цири магическая аномалия лишь разрастается, питаясь ее гневом и обидой. 

                                                   [indent] – Ты мне не нужен!

[indent] Она верила ему.

Цирилла доверяла Знающему все то, что не могла доверить Геральту или Йеннифэр, так как не хотела, чтобы они лишний раз волновались за нее или подставлялись под удар из-за девочки с пепельными волосами, а от того обида душила, оставляя на шее отпечатки от чужих пальцев. Когда-то Цири волновалась за Аваллак’ха, прислушивалась к его мнению, верила его словам, старалась даже чему-то у него научиться… А в конечном итоге оказалось так, что Эредин, который всякий раз пытался загнать ее, словно дикого зверя на охоте, был с ней куда честнее, чем этот живущий в своих мыслях Знающий. И она ведь видела его взгляд, что порою был обращен не на нее, а куда-то бы словно сквозь. Он не видел ее. Он видел свое прошлое, которое так и не может оставить. Ведь так, да? План. Идея. Миссия. Предназначение. Цири не хочет быть пешкой в чужой игре, а также возможностью к взращиванию собственной гордыни. Она не хочет слушать, не хочет видеть и чувствовать. Хватит.

                 Пускай все обратится в пепел.
     И этот мир. И она. И Авалак'х.

[indent] Канкора. Голем, который видел этот город еще тем юным существом, который только врастал своими корнями в этот мир. Канкора. Старая перечница, что вела дружбу с одним отродьем изнанки. Той ее части, в которую обращались лишь самые отчаянные или откуда они выходили сами, видя разрывы между реальностями. И под конец, отчего-то странная подруга, которая умудрялась как-то терпеть и дружить с одним, довольно своенравным, демоном.

[indent] Баамон не церемонился с женщиной - не жалел седин старой клячи. Да и какие седины, если она уже больше столетия не краситься?!  А еще Баамон был нагл с ней, хотя она ему это прощала. Даже то, что он якшается с вампиршей, используя ее тело и душу как подпитку и лакомый, желанный кусок, который достанется, стоит только той оплошать.
А еще молодому, в отличии от самой големы, демону, нравилось доводить ту до икоты и негодования, являясь в ее подвальную комнату без какого-либо на то разрешения. Например так, как это произошло именно сейчас. Мужчина одернул рубашку, поправил волосы и улыбнулся.
- Канкоора, - тянет демон, продолжая сиять улыбкой, делая несколько шагов к женщине и легонько касаясь ее щеку губами. Ни флирта, ничего, лишь приветствие меж друзьями. - Ты этого не сделаешь, тебе ведь не с руки будет, если будут знать, что к тебе является демон. - и пусть люди знали о том, что они есть, вот эти странные магические существа, но все же некоторые из них предпочитали скрывать свое я. Например как Канкора. Которая правила городом тайно. Благом было то, что мэр у них маг, так что не страшно, и все же он предпочитал появляться в ее комнате сразу же, без лишней и ненужной вежливости как стука в дверь.

[indent] - Тебя это коробит? - смеется он, осматривая привычный интерьер комнаты, поправляет рукава подвернутые и садиться в кресло, подпирая щеку кулаком, склонив голову, позволив себе вздохнуть и проявиться части своей силы. Надломленный левый рог как напоминание обещания того, что он когда-то давал, ведь ощущал часть себя в этой комнате.
- Что тебя волнует, Канкора? - не видел он смысла называть ее человеческим именем. - Не проблемы ли с магическим балансом? - все твари, люди, существа, что хоть как-то были завязаны на магии этого города отчетливо ощущали, что с ней происходят какие-то проблемы. Вот только никто не знал точно, что происходит и как это все решить. Хотяяя...

[indent] Баамон пристально смотрит на женщину перед собой, щурит светлые глаза.
- Говори. - голос меняет интонации. Пропадает игривость, просыпается сталь, холодность, суровость. Истинный демон, чьи крылья тенью лежат по креслу и полу, чьи рога загибаются назад, от кого веет мощью, пусть он и немногим слаб кристального голема, сидящего в кресле напротив.

[indent] - Если бы что-то не произошло серьезного, вряд ли бы ты меня звала, ведь так. - хвост лениво лежит, свесившись вниз. Лишь острый шип кончика нервно дергается. Даже при Ши, Вернон не позволял себе так явно проявлять свою сущность. Почему доверят тогда Элис? Осколок рога был у того залогом, а еще высшим признаком доверия.
Когда он оставлял его у нее, то поклялся выполнить все, что та только пожелает. Потому что она... Она стала другом, она спасла ему тогда жизнь, помогла уйти обратно в изнанку, подлечив от ран. И теперь, кажется, время пришло выполнять обещания.

[indent] это словно бы уже когда-то было...

странное чувство зарождается в сердечных камерах харуно, когда она вспоминает об уже давно минувших днях, которые никому из них никогда уже не вернуть. и тогда, будучи еще всего лишь маленькой девочкой, что захлебывалась в слезах от терзающей ее душевной боли, она так отчаянно хотела уйти следом за саске, которого в те дни съедала ненависть порожденная местью и горем утраты. эмоции. в тот день она поддалась своим нелепым и детским чувствам, позволив им контролировать ее разум, а также совершенно не думала о последствиях. сакура не думала о родных и близких, которые были у нее тогда, совершенно забыла о наруто, а также, будем откровенны, не думала она и о самом саске. в тот момент харуно сакура думала только лишь о себе. почему? ответ был довольно прост — она была ребенком. и она всего лишь не хотела терять того самого мальчика, который ей тогда нравился. глупая. наивная. она не была способна понять его боль. она ничем не могла быть ему полезной. ей просто не хотелось его отпускать. и это было то единственное, что она знала на тот момент. теперь же сакура вновь пытается уйти следом за парнем из клана учиха, но только вот обстоятельства теперь совершенно иные, пускай и частичка эгоизма все еще присутствует. и в этот раз саске был лишь тем самым поводом, который мог дать ей исполнение ее собственных желаний, а не самим желанием. в этот раз сакура и вовсе ни о чем не просила. она ставит парня перед фактом, озвучивает ему свое решение, не плачет, с ее губ не срываются эти приторные слова о чувствах, что уже обратились в перегной, а также и не жаждет уйти с ним вместе лишь потому, что он ей нужен. все не так. теперь уже харуно сакура не цепляется за саске в слепой надежде, что он ее заметит. это всего лишь бегство от самой себя. не более.

она могла бы попытаться выбить себе затяжную миссию в страну ветра, объясняя и аргументируя все это тем, что ей нужно проверить положение дел после ее последнего визита, так как обучение шиноби-медиков нужно строжайше контролировать, а лучше сакуры, объективно, если только это не тсунаде, варианта у них не будет, учитывая, что именно сакура и обучала новичков из суны всему того, что знает о медицине сама. а еще было бы неплохо поговорить с гаарой. в последний раз харуно вывалила на казекаге слишком уж много своих эмоций, которых она даже и наруто не показывала, но так и не поблагодарила его за то, что он помог ей вновь обрести свое собственное сердце и чувства, разрушив ее технику буквально изнутри. как у него получилось? сакура до сих пор этого не понимает. и это было удивительно... ни наруто, ни какаши, никто другой из ее друзей не смог этого сделать, сталкиваясь лишь с сильным сопротивлением со стороны харуно, а гарры это получилось как-то само собой, если не считать того, что она чуть было не напала на него. но отчего-то харуно выбирает не горячие пески и знойное солнце, а неизвестность в компании учиха саске. и в этот раз ей нужно не тепло и сострадание в смотрящих на нее глазах, а лишь спокойный холод, что кусает за самые кончики пальцев, который исходил именно от учиха. уйдя вместе с ним она могла бы раствориться в тенях, позволив себе на какое-то время и вовсе потеряться, надеясь, что в конечном итоге, пройдя по этому пути, она вновь обретет себя.

— я не настолько глупа. — раздраженно фыркает харуно в ответ. — в кабинете хокаге лежит письмо с официальной просьбой назначить меня твоим напарником, а в больнице же еще со вчерашнего дня все поставлены в известность о том, что меня не будет. и им придется с этим смириться. да и тсунаде-сама все еще в деревне. все будет хорошо. — а то саске так говорит, пускай и это немного льстило, как будто в конохе больше нет хороших медиков кроме харуно. да, конечно, она является одной из лучших, а к тому же и ученица пятой, которая уже превзошла своего учителя, но это не значит, что больше в конохе нет ни одного ирьенина. они справятся. да и что может случиться? все ведь под контролем. — к тому же... у шестого и совета, будем откровенны, даже и мысли не возникнет сделать из меня нукенина, а я не сбегаю в неизвестность. я всего лишь помогу тебе выполнить твою миссию. разве это запрещено? — сакура знает, что у нее есть некоторые привилегии, которые она успела накопить за эту пару лет своей службы на благо конохи, а потому решила воспользоваться всеми, решив, что наконец-то нужно побыть немного наглой. да и что это за правила такие, а? почему шиноби не может отлучиться из деревни и просто так? почему они заперты здесь? точнее... сакура знает ответы на все эти вопросы лучше прочих, но от этого ей не легче. контроль. за каждым из них. постоянный. но она помогала всем и каждому в этой чертовой войне, которая и без того оставила ее без родителей, спасла жизни многих из листа, пожертвовала ради этого и своей жизнью, но о чем знать другим и вовсе не стоит, а ее не могут отпустить на какое-то время. бред. а еще это злит. снова. все говорят об изменениях, о новом альянсе, о свободе и мире, но при этом все еще нельзя и шагу ступить без одобрения хокаге и совета.

наруто, наверное, будет злиться и даже обидится, но сакура все-таки надеялась на то, что в глубине души узумаки ее поймет. он ведь всегда ее понимал. и ей порою даже не нужно было озвучивать свои мысли, а он уже откликался на ее зов и протягивал руку. при мысли об этом у харуно всегда становится чуть теплее на душе, а после это чувство превращается в тяжелый камень, что мешает ей дышать. наруто был важной частью ее жизни. и она уже не могла без него. честно? харуно уже много раз сравнивала узумаки и учиха. сакура знает, что руки наруто всегда теплые, а его улыбка бывает не только искренней, но еще и фальшивой в те самые моменты, когда узумаки не хочет, чтобы кто-то лез ему в душу; у саске в глазах холод и тьма, но все-таки есть в нем и что-то искреннее, что он скрыть не в состоянии. и именно это сейчас и нужно было сакуре: его молчание, спокойствие, а также никакой напускной жалости. она вернется. они ведь с саске не собираются пропадать навсегда. это временно. и когда они вернутся, то сакура тут же пойдет к наруто, чтобы первому и сообщить об их возвращении, обнимет крепко, а после обязательно скажет мальчишке с голубыми глазами, что скучала по нему.

[indent] не справился...

сакура лишь понимающе и молча кивает в ответ, когда саске все-таки отвечает ей на вопрос об итачи, но ничего более и не говорит. и вовсе не потому, что не хочет или ей нечего сказать... она не может ему рассказать. на ее губах печать молчания. запрещено. временно. но ей нужно было это услышать. ей нужно было понять, что именно чувствует саске сейчас, а также ей действительно было важно услышать ответ на свой вопросы, чтобы попытаться найти решение и своей же собственной проблемы. а что же касается учиха, то... вполне возможно, что однажды она все-таки сможет предоставить саске информацию о его старшем брате, который не умер [ это и для нее было шоком ], а пока что же она лишь надеялась на то, что совет не будет препятствовать орочимару. так странно думать об этом... раньше имя этого змея вызывало ужас и ненависть, а теперь сакуре приходится работать с ним вместе, а также учиться у него многому, чтобы стабилизировать состояние своего пациента, которого ей доверили. и она бы не ушла, если бы не была уверена в том, что чужое дыхание стабильное, а процесс физического и духовного разложения приостановлен. да и о чем ей переживать? она никогда не будет знать всего того, что знает орочимару, а потому за старшего учиха можно будет не переживать. в этой ситуации стоило переживать лишь за младшего, что вновь был обманут, так как лист не позволяет ему об этом узнать. увы, но сакуре все-таки придется молчать. еще слишком рано. они оба нестабильны. хотя, если уж так подумать, никто ведь не запретит ей сделать этого за пределами конохи и подальше от совета, который до этого пытался контролировать каждое ее действие, чтобы исключить любую утечку информации об учиха итачи. что ж... это было лишь еще одной причиной для того, чтобы сбежать на какое-то время подальше от всех этих секретов и запретов, что лишь сковывают и перекрывают доступ к кислороду.

[indent] — это и хорошо.

сакура не хочет возвращаться в коноху так долго, как это только возможно для нее сейчас. люди в деревне ее раздражают [ лишь рядом с узумаки ей было спокойно, но она не может постоянно давить на него своим присутствием, так как и самой становится тяжело от этого ], а забыться в работе уже не получается. и мягкие попытки хокагэ отстранить ее от затяжных и сложных миссий, думая, что ей это поможет, делают все только хуже. она ведь все видит, понимает, но просто ругаться уже не хочется. ей нужно сменить обстановку. сакура хочет все-таки посмотреть на тот мир, который им обещал альянс; сакура хочет увидеть глаза людей, что сейчас вновь выстраивают свою жизнь заново; сакура хочет своими глазами увидеть и то, что гонит саске из деревни прочь, превращаясь в затяжные путешествия, которые превращают учиха лишь в ту самую тень, которую она периодически видит в полумраке своей комнаты, когда картинка перед глазами уже смазывается от усталости, но она все заставляет себя не спать.

[indent] — кстати... как твоя рука? фантомные боли больше не беспокоят?

она слегка оборачивается в сторону парня и бросает короткий взгляд на его руку, а точнее на то место где она должна была быть. странное ощущение. но по учиха даже и не скажешь, что чего-то не хватает. саске, как казалось харуно, даже и дискомфорта никакого по этому поводу не испытывает [ или не показывает этого другим ], хотя она все еще не до конца понимает, а почему саске все-таки не стал восстанавливать себе руку. самоистязание? искупление грехов? от этого шрамы на спине и самой харуно начинают ныть. она бы могла убрать их уже сотни раз, но почему-то не позволяет себе сделать это. напоминание. о чем именно? о реальной жизни шиноби, о потерях, о боли, о долге, о чужой лжи и предательстве. сакура отводит взгляд от саске и устремляет его к горизонту, надеясь, что парня все-таки ничего не мучает, а если же что-то подобное и есть, то он сможет ей об этом сказать. она ведь может помочь. теперь уже... может. забавно... но в детстве сакура всегда смотрела только на саске, а также на его ровную спину, которую всегда видела перед собой, так как она была не ровня им с наруто. смогла ли эта девочка догнать идущих впереди нее товарищей по команде? смогла ли она помочь им хоть чему-нибудь? сакура лишь устало выдыхает, когда вновь думает об этом, а где-то на самом краю подсознания она вновь слышит то самое слово, которое помнит до сих пор. какое именно? раздражаешь. интересно... а что теперь саске о ней думает? какой он ее видит? порою сакуре искренне хотелось его об этом спросить, но всякий раз она одергивала себя. к чему эти вопросы? девочка с розовыми волосами больше не смотрит в антрацитовые глаза с восхищением и трепетом, а всего лишь идет рядом с ним, дышит ровно, а сердце больше не сбивается с привычного ему ритма.

                                                           — и может расскажешь мне о деталях своей миссии? что мне стоит знать?   
они не ходили с саске на совместные миссии уже очень и очень давно. последняя, кажется, если думать именно о совместном выполнении задания, была еще в пору их юности, когда они все были генинами, а мир еще не открылся ребенку со своей самой неприглядной стороны. и тогда сакура совершенно ничего не умела, а тсунаде еще не стала ее наставницей. да, конечно, она многое знала и будучи генином, так как пыталась заполнить нехватку способностей обширными знаниями, могла отбить какие-то атаки противника с помощью куная, быстро анализировала ситуацию, но она не владела ни одной сильной техникой, которая могла бы ощутимо помочь ей или ее друзьям в бою. у той девочки не было каких-то особых клановых техник, а также она не была такой же меткой, как, например, тен-тен, а ли еще не пытался помочь ей с тренировками. она, как ей кажется, лишь путалась у них под ногами, пускай и узумаки утверждал обратное. но теперь же все было иначе. сакура была очень сильным шиноби, которого многие уважали и побаивались, а она могла защитить не только себя, но и многих других. и тем не менее работать в паре с узумаки ей явно было привычнее, так как они уже знали все привычки и техники друг друга, предугадывали действия, а о доверии и речи не шло, так как сакура всегда знала, что наруто ее прикроет, как и она его. сакура знала каждое движение узумаки, каждую технику, а также научилась подстраиваться под его стиль боя. а как они будут работать с саске? сакура невольно напрягается, когда чувствует на себе чужой взгляд. и он действительно для нее чужой. она привыкла к тому, как на нее смотрит узумаки, невольно успокаиваясь, когда чувствует на себе теплоту его взгляда, но с саске все иначе. все еще непривычно. и пускай она вновь впустила его в свою жизнь, в свой дом, но все-таки они друг друга не знают. что у него в сердце? что у него в мыслях? этого сакура не знает.

[indent] харуно сакура и учиха саске

харуно все еще не до конца понимает и осознает, что теперь на многие мили вокруг не будет никого. только они. вдвоем. сколько дней это продлится? неизвестно. но они еще никогда не оставались наедине так надолго. и у каждого из них за плечами свое собственное прошлое, а в трахее застряло так много невысказанных слов, которые они попросту не успели сказать друг другу. мир меняется. изменились и они. и нет больше той маленькой девочки с мечтами наивными и сахарными, а тому самому мальчику переломило хребет от его же собственной ярости. они совершали ошибки, но всякий раз вновь поднимались на ноги и шли вперед. куда? это покажет лишь время.