― Это какое-то чёртово недоразумение, парни. Я могу всё объяснить…
С того самого момента, когда парни ударили его в челюсть, руки Майка скользили по мокрому и липкому полу старого амбара. От каждого движения его мучила удушливая тошнота, и Майку никак не удавалось подняться. Он постоянно быстро и сильно сглатывал зловонный ком в горле, глядя на красный пол под ногами. Лишь удачно перекатившись, Майк Грин нелепо встал на четвереньки. Боль от сломанного ребра отдавала в позвоночник — его словно подстрелили. Но у троих парней над ним не было при себе пушек, а значит шмалять им в него было нечем. Вот только на сердце теплее от этого не становилось. В какой-то момент собственного наказания он отключился, а когда пришёл в себя, цвет пола грязного ржавого амбара изменился. Он ожидал увидеть что угодно, но железный настил должен был оставаться кирпично-красным. Цвет пола под Майком Грином был не таким, каким он его запомнил. Это был цвет гнилого липкого месива. И у этого месива был запах – удушающий, приторный, медный и тошнотворный. Майк лежал на куче этого разлагающего дерьма и боялся предположить о роли его возникновения.
― Ну и паршиво же ты выглядишь, приятель! И пахнешь, скажу тебе честно, не первой свежестью. Тебя разве мамочка не научила, что спать на гнилых потрохах – охренеть как ненормально?
Майк Грин знал этот добродушный голос всю свою сознательную жизнь. Это не значит, что он не пытался забыть о своём прошлом и начать жизнь сначала. Всё дело в том, что Майк Грин стал тем, кто он есть только благодаря этому голосу. И сейчас его обладатель стоит в шаге от Майк и того тошнотворного дерьма, запах от которого мешает ему здраво мыслить. Стоит, беззвучно присвистнув и уставившись на него. Руки у Майка затряслись, как у последнего обдолбыша, и он рухнул лицом вперёд. Его било в истерике, пока он пытался выбраться из ада гниющей плоти и крови.
― Нет? Ах да, я вспомнил. Она умерла от сердечного приступа после того, как тебя посадили. И как звали того парня, которого ты уработал? Чарли? Не круто, Майк. Чертовски не круто доводить любящую мамочку до могилы.
Майк Грин взглянул на ладони, на руки, на рукава толстовки и на штаны — он был полностью измазан этим дерьмом. Трое, что били его, старались держаться от него и гнилого месива как можно дальше.
― Ты верующий, Майк? Веришь в Высшие силы? А может, в макаронного монстра? Нет, не подумай лишнего, приятель, я не эксперт. Откровенно говоря, я даже Библию не читал. Не напомнишь, как там это звучало? «Да воздастся каждому по делам его», верно? Иронично, не находишь? Похоже, Майк, карма у тебя в полнейшем дерьме.
Вставая на ноги, Майк поскользнулся и снова упал в лужу из своей и чужой крови. Желудок предательски сжался, и Майка согнуло пополам, пока его рвало на пол.
― Мать твою, Грин! Пора бы взять себя в руки и научиться держать дерьмо в себе, маленький г*внюк. Ты думал, что, забрав у меня то, что тебе не принадлежит, выйдешь сухим из воды? Уповал на собственную удачу или Бога? По-моему, он малость занят, не находишь? Ну ты понял, апокалипсис за окном, война с дьяволом и его приспешниками. Ему плевать на то, что Бобби Барнс пялится на мою бабу, а Тревор Филипс гоняет лысого. И если ты улавливаешь мою мысль, Майк, ему плевать и на маленького крысёныша. Но если ему и плевать на тебя, долбанный засранец, то мне – нет. И сейчас я собираюсь объяснить тебе, парень, почему не стоит воровать у «Фенрира».
После первого удара мир вокруг Майка сузился до тонкой полоски. На мгновение он закрыл глаза, изо всех сил борясь с выворачивающим наизнанку приступом страха. Трое парней, что сломали ему челюсть и пару рёбер, перестали существовать. Были только Майк, мистер Гарм и она. Его немногословная спутница, которая всегда входит последней. Такие, как она, затмевают всех. Глядя на неё, Майк всегда чувствовал холод. На ней было лучшее платье цвета отчаяния. Его госпожа, капризная леди. Мистер Гарм говорит, что она — та ещё стерва, и Майк с болезненным стоном верит ему. Её имя — голос страха и печали, союз любви стали и дерева. Барабаны боли бьют на уровне затылка, а струны страха вытягивают из парня последние остатки воли. Майк Грин вздохнул. Он даже всхлипнул. Майк знает, что она будет последней, кого ему суждено увидеть. Мистер Гарм улыбается насмешливо и милосердно. Страх и напряжение наконец оборвали остатки напускного спокойствия. Майк дал волю обжигающим слезам и беззвучно заплакал.
― А ты ещё тот засранец, парень! Можешь кричать, дышать и уклоняться. Сегодня твой день, Майк! И поцелуй от меня свою мамочку.
После первого удара его сознание растворилось. Пройдя путь от последнего скулежа до полного оцепенения, Майк почувствовал его. Холод внутри себя. В гаснущем сознание остались лишь холод и звук его голоса. Его тело накренилось, но не свалилось навзничь под тяжестью собственного веса. Холодная ладонь в перчатке коснулась его разбитого лба, и безвольное тело Майка Грина упало. Упало, чтобы вскоре подняться.
― Я обещал присматривать за тобой, малыш. И мне жаль… да, пожалуй, мне жаль, что ты вырос таким идиотом и не усвоил одно простое правило. Опоздавшим, дружище, достаются падаль и кости.
Занавес. Мёртвые аплодисменты.
Никакого чувства вины, никакого стыда и страданий за отобранную жизнь. Ты делаешь то, что должен. И это помогает тебе выпустить пар, чуть сбавив градус напряжения.
